Георгий Червинский и Константин Чернобровкин. Нокаут на аппельплаце

06 Июнь 2012. Категория: Легенды бокса

Георгий Червинский и Константин Чернобровкин. Нокаут на аппельплаце9 мая 1966 года "Спортивна газета" опубликовала подборку писем читателей. В одном из них бывший узник концлагеря Гросс-Розен М. Шкробот рассказал о "лагерном спектакле" — необычных боксерских поединках, которые ему довелось увидеть, и спрашивал, знает ли кто-нибудь из читателей газеты о судьбе непокоренных боксеров, оказавшихся вместе с ним в фашистском плену.

И вот через неделю в редакцию пришло письмо:

"Дорогая редакция! Я с волнением прочел письмо товарища М. Шкробота, опубликованное в "Спортивной газете" в день Победы, в котором он спрашивает о дальнейшей судьбе непокоренных узников концлагеря Гросс-Розен — боксерах Константине и Георгии.

С Георгием мне не раз приходилось выступать в одной команде. Фамилия его Червинский. Это человек интересной и нелегкой судьбы. В 1945 году он был освобожден из фашистского плена. Концентрационные лагеря не сломили волю спортсмена. Он вновь возобновил упорные тренировки и в 1948 году выиграл звание чемпиона Украины.

Георгий вот уже 20 лет работает на киевской пуговичной фабрике (к слову, он еще до войны пришел на эту фабрику после окончания фабзавуча).

Из рассказов Георгия Червинского мне была известна история поединков в Гросс-Розене. К сожалению, ничего не известно о дальнейшей судьбе Константина. Это тоже в прошлом известный боксер, чемпион ВЦСПС, москвич Константин Чернобровкин.

С уважением! В. Марченко, неоднократный чемпион УССР по боксу, судья республиканской категории".

От боксеров старшего поколения я и раньше слышал фамилию Червинского. На долю этого человека выпали трудные испытания.

Рассказывать о них тоже трудно. И все же надо. Надо для молодых боксеров, которые впервые надевают боксерские перчатки. Они должны знать о том, что слова их тренеров на первых же уроках бокса: "Бокс воспитывает волю, стойкость" — не просто слова. Они подтверждены жизнью. История Г. Червинского и К. Чернобровкина — яркое тому доказательство...

О чем рассказал альбом

Дома Червинского не было.

— Скоро вернется с работы,— встретила меня супруга Георгия Алексеевича Тамара Михайловна и предложила, чтобы скоротать время в ожидании мужа, посмотреть семейный альбом.

Внимательно рассматриваю чуть пожелтевшие от времени фотографии, перечитываю вырезки из старых газет, знакомлюсь с грамотами и дипломами, которые аккуратно вклеены в альбом. А Тамара Михайловна охотно комментирует некоторые из них.

На первой странице альбома фотография молодого улыбающегося парня крепкого телосложения.

— Первый тренер Георгия.

С обратной стороны фотографии надпись: "На память ученику моему, для которого я так много хотел сделать, но мало успел. Л. Сапливенко".

— Георгий 17-летним мальчишкой пришел к нему заниматься на Левашовскую, 27, где в те годы тренировались динамовцы,— рассказывает Тамара Михайловна.— Эту фотографию Леонид Афанасьевич Сапливенко подарил ему перед самой войной, когда Георгий уходил в армию.

Вырезка из окружной газеты Закавказкого военного округа. В ней рассказывается о тренировке боксеров-армейцев. В числе лучших спортсменов назван и солдат Г. Червинский.

А вот еще одна газетная заметка из газеты "Боец РКК". В информации, которая названа "Встреча сильнейших боксеров Красной Армии", один из абзацев привлекает особое внимание: "...в легчайшем весе встретились рядовой Георгий Червинский и заместитель политрука Константин Чернобровкин. Москвич ведет бой с дальней дистанции. Червинский хорошо защищается, стремится к ближнему бою. Победа присуждается Чернобровкину".

— Эта встреча была в марте 1941 года,— говорит Тамара Михайловна.— В Киеве проводился матч восьми Домов офицеров. Георгий приезжал тогда в составе команды Закавказского окружного Дома офицеров. Они выиграли первое место. В ту весну Георгий и познакомился с Чернобровкиным.

Год 1947. Первая послевоенная грамота. Червинский — чемпион киевского городского совета "Спартак". Это время настоящего расцвета сил спортсмена. Он завоевывает звание чемпиона Киева, становится чемпионом республиканского и призером Всесоюзного совета общества "Спартак" и, наконец, в 1948 году выигрывает чемпионат республики в легком весе.

Грамоты, дипломы, вырезки из газет, фотографии. Как много могут рассказать эти немые свидетели человеческой судьбы. И в то же время как мало. Они так ничего и не рассказали о суровых годах войны. Об этом поведал сам хозяин альбома.

Он вошел в комнату немного смущенный и сразу представился:

— Червинский Георгий.

Лицом он мало изменился. Такой же живой острый взгляд светлых глаз, которые смотрели на меня с десятка альбомных фотографий. Но у того, который стоял сейчас напротив меня, не было одной ноги. В комнату он вошел на костылях...

Рассказ хозяина альбома

В самом начале 1942 года четыре состава 7-го дивизиона бронепоездов перебросили с турецкой границы под Ростов. Тяжелое это было время для города на Дону. Враг подтянул к Ростову огромные силы, много техники. Я служил на одном из бронепоездов наводчиком 76-миллиметровой пушки. В одном из боев осколок вражеской фугаски вывел наше орудие из строя. Тогда и перевели прислугу орудия в разведку. С одного из заданий нам не довелось возвратиться к своим. Нарвались на засаду. Двое моих товарищей в перестрелке погибли. Меня контузило взрывом гранаты. Очнулся связанным, в окружении врагов. Тогда и попал первый раз за колючую проволоку, в общий лагерь для военнопленных. "Бежать! Только бежать!" — эта мысль не оставляла меня ни на минуту. И в один из дней мне удалось совершить побег. Он оказался удачным. Прятался у крестьян в одной из станиц. От них узнал, что Ростов уже не наш. Фронт ушел далеко на Восток. Куда идти? Решил пробиваться в Киев, где осталась мать. В Киеве встретил своего друга-соперника по рингу Костю Чернобровкина, тоже попавшего в окружение. Поселились у меня. В то время гитлеровцы угоняли на работу в Германию многих советских граждан. Добрые люди, вероятно, связанные с подпольем (тогда я об этом ничего не знал), снабдили нас фальшивыми документами и устроили работать на хлебозавод.

В начале 1943 года к нашему заводу, который в основном выпекал хлеб для немецких воинских частей, особое внимание стало проявлять гестапо: на заводе участились "странные" случайности. То вдруг в муке обнаружили древесные опилки, то в тестомешалку попало битое стекло. Шеф завода гестаповец Кастнер устраивал слежку чуть ли не за каждым рабочим.

Однажды ранним утром в наш дом ворвались немцы в эсэсовских мундирах. Нам сразу связали руки, отвели в гестапо. Допросы продолжались почти месяц. И каждый день одно и то же:

— Партизан? Подпольщик? Кто снабдил документами? Кто портил муку?..

Из гестапо попали в лагерь на Сырце. Каждый день одна мысль: "Сегодня можешь оказаться десятым". Фашисты установили здесь круговую поруку: за попытку кого-либо к бегству выстраивали всех заключенных и каждого десятого расстреливали...

Когда фронт приблизился, лагерь спешно стали эвакуировать. Мы с Константином были отправлены в первом эшелоне. Привезли нас в концлагерь Гросс-Розен под Вроцлавом.

Эти дни мне не забыть. На голове — выбритая полоса шириной в два пальца: "метка" только для советских. На полосатой куртке — красный винкель (все русские здесь проходили как политические). На ногах тяжелые колодки. Фамилию и имя заменил номер. Я стал заключенным № 12442.

Работал рядом с Константином. Удивительный это был парень. Хороший и чуткий товарищ. Поражался его воле и выдержке. Однажды меня сильно избил один из надзирателей. Константин всю ночь просидел надо мной, прикладывая мокрую тряпку к кровоподтекам и ссадинам.

— Терпи,— приговаривал он,— до следующей тренировки заживет.

— Все шутишь, Костя... Когда мы теперь будем тренироваться снова?

А он так уверенно отвечает:

— Будем! Обязательно будем! Ты ведь еще должен у меня выиграть — взять реванш...

Однажды на работе, воткнув лопату в землю, я присел. Друг Костя заметил, что я здорово устал. Он тоже перестал копать. Стал против меня и, словно рефери, начал считать: "Раз, два, три..." Потом стал в боксерскую стойку и, подражая манере дикторов, произнес:

— На ринг вызывается Георгий Червинский, город Киев!

Жест не ускользнул от надзирателя, здоровенного рыжего немца. Таких, с зелеными винкелями на куртках, в лагере было много. Мы знали, что это убийцы, приговоренные к пожизненному заключению. Они выполняли роль внутренней охраны. Капо построили для себя в лагере плавательный бассейн, тренировочный зал, футбольное поле. Уголовники занимались спортом.

Рыжий, похлопывая хлыстом по голенищу, медленно подошел к нам.

— О, рус боксер? Корошо.

Надзиратель попросил одного из своих принести боксерские перчатки.

— Одевайт. Будет немного спарринг.

Мы надели перчатки. Почти стоя на месте (мешали двигаться тяжелые башмаки), выполнили несколько ударов, защит.

— Дофольно, дофольно. Русиш есть корош боксер, мы будем делать большой матч.

Помню, в тот день все заключенные концлагеря Гросс-Розен по команде были выгнаны на аппельплац. Сюда же из зала перетащили помост с рингом. На пригорке устроились эсэсовцы. Фашисты приготовились поразвлечься.

Нас с Костей подвели к рингу. Рыжий поднялся на ринг. Я шепотом спросил у Константина:

— Что они задумали? Что делать будем?

— Работать, Жора, работать,— голос его был по-прежнему уверенный.

Его уверенность немного успокоила меня.

Рыжий подошел к нашему углу и швырнул мне пару боксерских перчаток.

Костя помог мне надеть перчатки. И тут в противоположном углу я увидел своего противника. Это был один из надзирателей. Немец весил килограммов 70, а мне в то время наверняка пару килограммов не хватало даже до веса "мухи".

Рыжий вышел на середину ринга и поднял вверх указательный палец.

— Эрсте рунде. Первый раунд.

Уголовник, по-бычьи наклонив голову, двинулся на меня, нанося прямые удары. Я было попробовал защищаться подставками, но сразу почувствовал, что это мало что дает: тяжелые удары капо были чувствительны даже сквозь перчатки — сказывалась его масса.

— Уклончики, уклоны! — шептал мне из угла Костя.

Да, надо уклоняться почаще. Раньше это была моя излюбленная защита. Я стал от его ударов уклоняться влево и вправо. И тут увидел перед собой его огромный живот...

Раунд окончен. Я, тяжело дыша, пришел в наш угол. Константин снял с себя куртку и начал ею меня обмахивать.

— Хорошо, Жора! Ей богу, хорошо, милый,— горячо заговорил он.— Но почему не контришь? Пузо-то у гада открыто!

Рыжий снова вышел на середину ринга.

— Фторой раунд!

Я обвел взглядом окруживших ринг военнопленных. Как много бритых полос на голове шириной в два пальца... Мне показалось, что в этот момент все они смотрят на меня и чего-то ждут.

— Давай, Червинский, смелей,— подталкивая меня из угла, зашептал Костя.— Твоя коронка пройдет. Ты должен, Жора, должен...

Противник почти бегом оказался в нашем углу. Видно, бросился с явным желанием "добить" меня. На несколько секунд я даже ушел в глухую защиту. Потом, выскользнув из угла, снова начал уклоняться от его тяжелых ударов. Вновь его живот близко. "Ты должен, должен!" — стучало у меня в висках словами Константина. И тут я ударил. С уклоном, в область печени. Противник крякнул, обмяк и, словно подкошенный, растянулся на помосте.

Рыжий рефери растерялся. Он злобно посмотрел на меня. Потом на Костю и ... на эсэсовцев. И все-таки медленно — даже слишком медленно! — начал считать:

— Айн, цвай, драй...

Мой противник попытался подняться, и снова свалился, тяжело дыша.

— ...ахт, нойн, цен.

Рыжий медленно подходит ко мне и поднимает вверх мою правую руку.

— Нокаут выиграл нумер 12442.

Я торопливо снял перчатки и помог надеть их Константину. Он легко нырнул под канаты ринга. Его противник, шеф-повар из обслуживающего персонала СС, тоже оказался значительно тяжелее моего друга. Но их бой длился недолго. Во время атаки немца Костя выбрал удачный момент и точно пробил свой правый прямой — "в разрез!". Встречный контрудар Чернобровкина сразил его противника: он не поднялся до счета "десять"! Нокаут в первом раунде!

Лица заключенных военнопленных сияли радостью. В свой барак мы пробирались сквозь густой коридор рук. Русские, поляки, чехи... Они хлопали нас по плечам, совали папиросы, кусочки сухарей, огрызки мыла. За всю мою спортивную жизнь это были, пожалуй, самые дорогие призы за победу на ринге. И, наверное, самая большая победа...

А вскоре нас с Константином разлучили. Гитлеровцы бежали из Польши и начали срочную эвакуацию концлагеря. Меня с одним из первых эшелонов отправили в Герц-Брук, лагерь под Нюрнбергом, оттуда — в Дахау. О Константине Чернобровкине я больше не слышал...

Вместо эпилога

Георгий Алексеевич Червинский закончил свой рассказ. За окном был теплый майский вечер. Мы долго сидели молча. Потом, кивнув на костыли, я тихо спросил:

— А это когда?

— Ампутировали в 1958.

Заметив, что я еще о чем-то хочу спросить, он добавил:

— Врачи сказали, что это результат перенесенного мной в Дахау сыпняка и еще какой-то болезни.

С минуту помолчав, он сказал:

— С тех пор не хочу появляться на соревнованиях по боксу. Боюсь, что друзья начнут жалеть...

Я сидел молча, твердо зная, что таким людям слова утешения не нужны. Но почему-то хотелось верить, что этот человек с боксом еще не распрощался. Знал, что такие люди боксу нужны. И боксерам. Особенно юным, кто только-только делает на ринге свои первые шаги. За скромным семейным ужином, наскоро собранным Тамарой Михайловной, я поднял тост: "За будущего судью по боксу Георгия Червинского".

...Не суждено было этому сбыться. Пережитые лишения сказались и через многие годы. Сейчас его нет среди нас. Но память о киевском боксере, одержавшем свою самую значительную победу на ринге, установленном за колючей проволокой, жива. О нем помнят седые боксеры-ветераны. Но я рассказал эту историю для мальчишек, впервые надевающих боксерские перчатки. И для наших именитых чемпионов, которые родились уже после войны. Хочется, чтобы они тоже знали об этом. Знали и помнили...

Д. А. Аркадьев